Образование в эпоху фейка

24 декабря 2016

В интервью «Теориям и практикам» Андрей Зорин рассказал, что делать с переизбытком информации, какие факультеты должны умереть и почему его исследование эмоциональной культуры касается именно образованного человека.

*Беседа состоялась в Казани на Зимнем книжном фестивале, куда Андрей Зорин приехал при поддержке премии «Просветитель».

— На YouTube можно увидеть гигабайты видео, где людям на улицах задают базовые вопросы из школьной программы и многие не могут на них ответить. Для вас как преподавателя это является критерием оценки студента?

— Я не делаю предположений касательно того, что должен знать студент, потому что они не оправдываются. Это не значит, что студенты — темные и необразованные люди. Кто-то знает в одной области, кто-то — в другой, единые критерии оценки образования сейчас размыты. Легкая доступность информации, которая добывается одним щелчком, снимает проблему «что я помню, а что знаю». Речь идет о способности думать, видеть мир исторически, понимать какие-то вещи, находить информацию, работать с ней.

В подобной передаче какая-то девушка сказала, что Сталин жил в XVII веке: мне кажется, проблема здесь не в том, что она не знает, когда жил Сталин, а в том, что она не знает, что такое век. Это более серьезная вещь — ей непонятно, что такое история. Образование прежде всего должно быть ориентировано на понимание, самостоятельную работу с источниками и знаниями, развитие умственных и интеллектуальных навыков.

Кроме того, мы имеем дело с гигантским переизбытком информации. Колоссальная проблема сегодняшнего студента — он не может отличить минимально достоверную информацию от недостоверной вообще. Нет культуры различения фейка. Когда студенты мне сообщают исторический факт, я прошу их назвать источник — они теряются, потому что им непонятен сам вопрос.

— То есть для них все то, что есть в интернете, — правда?

– По крайней мере, равноценно и равносильно. Раньше информации не хватало, ее нужно было раздать, а сейчас — гигантский переизбыток, нужно научить человека отфильтровывать, усваивать, обрабатывать.

— Мечты про то, что интернет поможет распространить знания, не сбылись?

— Никакая технология не обеспечит всеобщего счастья. Это все странные фантазии 60-х годов: будет термоядерная энергия — тогда все станут счастливы. Другой вопрос, что интернет — необыкновенно удобная вещь. Электричество не сделало человека счастливее, но сейчас нам без него трудно жить. Да, интернет помогает найти информацию, сокращает время на поиски; я работаю в одном из лучших университетов мира, у нас потрясающая библиотека, где за полчаса можно добыть любую нужную книгу. Тем не менее я читаю с монитора, это все-таки экономит время: более быстрые маневры, навигация по источнику, это повышает возможность самостоятельной работы с информацией, снижая роль посредников.

— Еще одна проблема студентов, которую широко обсуждают, — короткая историческая память. Плохо ли это? И что с этим делать?

— В какой-то степени. Эти люди родились и выросли после гигантского исторического разлома — для них все, что было до 1991 года, покрыто паутиной. Об этом много написано в русской литературе применительно к людям после 1917 года: то, что было до революции, они просто не понимали.

С одной стороны, ну, Атлантида утонула и утонула, а с другой стороны — это опасно, потому что провоцирует ностальгию, делает молодых людей падкими на фальшивые рассказы.

— Не кажется ли вам, что высшее образование не понимает, как встроиться в рынок труда, и слабо понимает, зачем существует?

— Проблема высшего образования — в том, что оно должно решать разные задачи одновременно, а некоторые из них — взаимоисключающие. Высшее образование не слышит потребностей рынка труда, но самое худшее, когда кто-то сверху говорит: «Больше нам не нужны экономисты — нужны инженеры». К тому времени, когда будут программы для подготовки инженеров, их обучат и выпустят, они перестанут быть нужны рынку. Очень неверная идея: проблему соотношения образования с рынком труда нельзя решить административными корректировками.

— То есть некоторые факультеты давно должны были умереть?

— Да. Например, нет никакого смысла тратить на журналистское образование четыре года. Журналистская программа — это хорошая добавка к какому-то качественному гуманитарному, естественно-научному или политическому образованию; к какому-то фундаментальному базовому образованию достаточно добавить год, а то и семестр журналистских навыков — этого будет достаточно. Я наблюдал это зрелище в 90-е годы в РГГУ, когда все новые медиа были заняты нашими выпускниками. Журналисты были просто неконкурентоспособны рядом с выпускниками историко-филологического факультета, людьми с живыми мозгами, которых быстро научили журналистике.

Я воспитывался в такой идеологии, где ты учишься для того, чтобы выбрать себе профессию. Сейчас ясно, что ситуация с «профессией на всю жизнь» изменилась. Более того, постоянно повторяющаяся формула «по специальности или не по специальности» — это вообще ерунда. 80% выпускников не работают по специальности — это стандарт, само словосочетание «работа по специальности», видимо, уходит из нашего обихода, потому что рынок труда меняется с фантастической скоростью. Поступая в учебное заведение, человек не может знать, будет ли востребована его профессия через 4–5 лет. Поэтому обучение становится постоянным, возникает необходимость в обучении и переобучении, и это создает совершенно другую логическую ситуацию.

— Понятно, что это пока небольшой феномен, но сайты и издания, которые занимаются популяризацией науки, — это результат того, что люди тянутся к самообразованию? Стоит ли университетам призадуматься?

Университеты упустили огромный рынок, они не видят гигантской потребности, находящейся рядом, и этот рынок заполняется инициативами. Хорошим университетам было бы что предложить в области популяризации программ — я сейчас пытаюсь наладить сотрудничество между замечательным сайтом Arzamas и университетом, где я в Москве работаю. Может быть, получится, и это станет пионерским проектом в области сотрудничества между университетом и неформальной образовательной просветительской программой. У меня есть чувство, что университет из-за косности и консерватизма без боя сдает огромный рынок.

— Университет, завоевывая этот рынок, должен подстраиваться под требования миллениалов — короткие тексты, видео? Или умение читать длинный текст все еще важно?

— С одной стороны, высшее образование должно учитывать мнение аудитории, с другой — способность прочесть длинный текст — это очень важная наука. Мы с моими коллегами в РАНХиГС разработали программу Great Box, в которой студенты должны за 4 года прочитать 21 книгу из разных областей знания — художественной, философской, экономической. Все это раскидано по семестрам, но читать книги нужно целиком. И это дает замечательный эффект: я вижу, как наши первокурсники с полным чувством собственного достоинства при встрече со своими одноклассниками говорят, что уже читали «Республику» Платона. И это совершенно не противоречит тому, о чем вы говорите, — короткому мышлению, способности быстро переключать внимание и прочее.

— В работе с информацией и с источниками, о которой вы говорили, очень важен фактчекинг. У меня такое ощущение (я замечал это в дискуссиях об истории), что факты отходят на второй план и становится важнее, к кому слушатель испытывает эмоциональную симпатию — и неважно, что человек говорит.

— Это вообще природа человека: тот, к кому ты расположен, кажется тебе более убедительным. Тем не менее любой разговор исходит из того, что есть зона, по поводу которой дискуссии быть не может. Можно спорить, было ли Бородинское сражение победой русской армии или поражением — это абсолютно легитимные разные точки зрения. Но нельзя спорить с тем, что русские войска в битве отступили и сдали Москву; если говорить, что этого не было, то спорить бессмысленно. Вполне допустима точка зрения — ее отстаивал Лев Толстой, — что это была величайшая победа, которая стала в русской историографии господствующей. Очень может быть. Тем не менее было решение отходить, Москву оставить, а французы были разгромлены и отброшены за государственные границы Российской империи после этой битвы. Есть факты, и если мы не признаем их логики, то нам не о чем говорить.

— А что делать с фактчекингом, когда к истории обращаются, например, политики? Нельзя ведь в прямом эфире, например на дебатах, проверить достоверность их слов?

— Правильно — этим эффектом пользуются политики на протяжении многих лет. На это есть экспертное сообщество — правда, оно находится в плохом состоянии и, отчасти по собственной вине, перестало вызывать доверие.

Оксфордский словарь выбрал словом 2016 года «post-truth», то есть «постправда», «после истины». По подсчетам американских журналистов, 70% из того, что в предвыборной кампании говорил Дональд Трамп, было или просто ложью, или частичной ложью. Интересно то, что огромная часть голосовавших за него знают, что он говорит неправду. Врунам верили всегда, но интересно то, что теперь вруну верят, зная, что он врун. Это другое отношение к правде и к реальности, в котором есть много опасного.

В 2016 году в рамках премии «Просветитель» Андрей Зорин получил специальную награду «Просветитель просветителей» за книгу «Появление героя. Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII — начала XIX века». Окончание интервью – о книге, конфликтах разных ценностных и эмоциональных систем и «эмоциональных сообществах» читайте на платформе “Theory&Practice”.

«Летучий» также рекомендует: 

Мишель Серр о «поколении мутантов»

Канспект лекцыі: “Homo lundens” як антрапалагічная перспектыва

Конкуренция за умение мыслить

ЛЯТУЧЫ ЎНІВЕРСІТЭТ — гэта некамерцыйная ініцыятыва, дзе любы жадаючы можа навучацца бясплатна.
Але гэтага ўсяго не было б без падтрымкі неабыякавых.
Напішыце каментар